Театру "Тимур" - 40 років

11 листопада 2016
11 листопада виповнилося 40 років театру «Тимур» ім. Василя Сидіна. Крім спогадів про яскраве минуле, вихованці самобутнього дитячого колективу показали виставу «Остання битва» за мотивами «Хронік Нарнії». Всі зібрані гроші підуть на порятунок життя маленького харків'янина Олексія Харченка.

Пропонуємо вам одне із останніх інтерв’ю Василя Сидіна.

Василий Сидин: Я ввел бы в школе предмет «Человековедение» 
  
Есть библейская история о праведниках. Если в городе их наберется десять – он будет спасен. Режиссера детского театра «Тимур» Василия Сидина я назвал бы одним из тех, кто олицетворяет совесть Харькова. В свое время его сажали в буйное отделение психушки и сдавали в КГБ за запрещенные книги. Сейчас ему закрывают детский лагерь и не дают помещения для духовного центра. Хотя о спектаклях «Тимура» не понаслышке знает театральная общественность Киева, Москвы и европейских столиц. То, что он делает в Харькове на протяжении 35 лет, иначе как подвижничеством назвать нельзя, и когда-нибудь город это обязательно оценит.
В пригласительных билетах к 60-летию Василия Сидина написано: «Буду признателен, если вы придете ко мне без цветов и подарка и примете участие в благотворительном спектакле в помощь больному ребенку». Все деньги, собранные во время юбилея, пойдут на спасение годовалой онкобольной девочки. Недавно подобный диагноз стал реально угрожать самому Сидину. Поэтому нашу беседу мы начали с разговора о жизнелюбии.

– В обществе все больше минорных нот, а вы всегда выглядите очень оптимистичным человеком. Что придает вам силы?

– Я не сказал бы, что я выгляжу оптимистично. Просто я приступил к главному – начал бороться не с системой или с конкретными врагами, а с самим собой. В какие-то моменты это доставляет мне колоссальное удовольствие. В связи с болезнью, я уже два месяца, как бросил курить, хотя страдал этим пороком 43 года! Когда я вижу своих первых воспитанников, у которых уже внуки, а они с нетерпением ждут День рождения театра, то это придает мне потрясающую силу. Уже четверо детей названо Тимурами именно в память о нашем театре. Когда об этом думаешь, то понимаешь, что не напрасно живешь. Я смотрю на молодежь, и у меня прибавляются силы, потому что эти ребята уже знают, что такое свобода.

– В 60 лет принято подводить первые итоги. Как вы меняетесь по жизни?

– Я физически устаю и чувствую, как во мне что-то угасает. Возможно, так рождается мудрость. Не знаю, ведь старею в первый раз. Я уже не так активно и по-пацански реагирую, как 20 лет назад. Раньше я мог дверью хлопнуть, оскорбительное слово сказать, вернуться, чтобы затем договорить. Сейчас стал спокойнее. У меня много чего есть, что можно было бы отдать. Я в свое время и из театра ушел по одной причине. Внутри кипело, хотелось делиться, а это никому не было нужно. Мне хотелось читать стихи, рассказывать о живописи, ездить в походы, научить детей главному – удивляться. Без этого нет полноценной жизни.
Оборачиваясь назад, видишь, насколько все эти годы меня любил Бог. Из таких ситуаций вынимал, что просто диву даешься. Сколько глупостей я не наделал бы, если б знал Господа раньше! И какие наши дети счастливые – они понимают, что в мире, который лежит во тьме, есть свет. Моя задача сказать ребенку, что в жизни есть свет, и показать, где он находится, а уж пути Господни неисповедимы. Я счастлив, что у меня такая миссия.

– А чего вы боитесь?

– Я товарищ из советской системы. Поэтому боязнь, наверное, мне передалась с генами. Мы страшимся всего. Я по сей день боюсь, что меня могут выселить из квартиры, боюсь любых отношений с властью, потому что знаю: ничего не докажу, и меня никто не защитит. Я боюсь наших судов и нынешних улиц. Сегодня боюсь за свой город, видя, в какие руки он попал. Мне страшно не за себя, но у меня здесь растут дети и внуки. В духовной жизни боюсь обидеть Бога. Это меня сдерживает. Могу признаться, что я боюсь встретиться с Ним, потому что еще есть в чем каяться. Надо успеть подготовиться к встрече.

– Благодарение проходит красной нитью в вашей деятельности. А за что благодарны вы?

– Есть определенная выстроенность в жизни. Надо было, чтобы Бог дал такую жену, которая определила мой духовный стержень и сказала его держаться, а я со своим характером и темпераментом ее безукоризненно слушался бы. Я по жизни подтверждаю слова Пастернака: «Ты больше, чем просят, даешь». Когда в начале 90-х годов родилась дочь, у меня было четыре места работы. Безумно тяжелое время! Я нигде ничего не успевал, всех подводил. Не мог собрать деньги, чтобы купить питание, коляску, детские вещи. И тогда я сказал: нет, я буду заниматься одним делом – театром. Тогда возник спектакль «Свет Рождественской звезды». С тех пор, как я принял это решение, я не задаю себе вопрос, на какие средства живет моя семья.
Меня однажды поразили спонсоры. В конце лета я всегда звоню и благодарю тех, кто помогает нашему загородному лагерю. Помню, как люди были поражены. «Вы единственный человек, который говорит спасибо. Никто и никогда нас не благодарил. В порядке вещей – дай», – признались они. Тогда я понял, что благодарности надо учить. Так родилась идея Дня благодарения, который мы ежегодно проводим в театре. Если ты начнешь быть благодарным учителю, другу, родителям, то будешь благодарным и Богу.

– В середине 70-х годов, когда создавался театр, вы выбрали его визитной карточкой гайдаровского Тимура. И хотя идеалы остаются, но времена все-таки вносят коррективы. Кто для вас герои нашего времени?

– У меня не было желания отказываться от названия. Подтверждение я нашел в домашних беседах о. Александра Меня, где он говорил, что гайдаровский Тимур – это пример настоящего христианского служения. Нельзя с корабля прошлого выбрасывать все. Мне эта фраза – как веткой в глаза. Хотя часто приходится слышать: какой же христианский театр и пионер из Советского Союза?
Кроме того, «Тимур» – это еще и верность моему другу и учителю Давиду Моисеевичу Нагорному, который был лидером детворы в 70-80 годы. Он один из первых, кто создал в Харькове детскую газету «Червоний галстук». Это была его идея так назвать театр и четко определиться со зрителем. Мы работали в госпиталях ветеранов, домах престарелых, загородных санаториях. А герои нашего времени – это люди, о которых я делаю действа: Корчак, мать Тереза, о. Александр Мень, о. Георгий Чистяков, десятки подвижников, которые жили ради людей. О них сейчас мало говорят и пишут, хотя я ввел бы в школе предмет «Человековедение».

– Я знаю, что последние лет двадцать вы не ходите в театр. Почему?

– Ну, не совсем так категорично. Просто меня учили относиться к театру, как к храму. Моими педагогами были Лесь Сердюк, Леонид Тарабаринов, Валерий Ивченко, который и по сей день продолжает быть ведущим актером в БДТ. Когда я попал в театр, то увидел другое. В Харькове в последние годы большинство спектаклей похожи на производственный процесс. Я привык воспринимать искусство по току, который пронизывает все мое тело. Так было в молодости, когда я стоял в Дрездене у «Сикстинской Мадонны» или когда слышал «Поэму конца» Марины Цветаевой. В театре этот ток я ощущал на спектаклях Роберта Стуруа «Ричард III» и «Кавказский меловой круг» в Тбилиси. Большего потрясения не припомню! Хотя в молодости я каждый год смотрел в Москве много спектаклей, восторгался «Таганкой»…
Увы, сейчас я не назову харьковских потрясений. Меня раздражал А. Жолдак – это не искусство, а некие эксперименты. Мне жаль, что у нас шесть государственных театров, но ни один из них нельзя назвать кафедрой. Режиссер Лев Додин любит повторять: «Театр – это кафедра страдания». Вспоминается, как отец Д. Мережковского принес Ф. Достоевскому первые работы сына, на что Федор Михайлович ему ответил: «Плохо. Очень плохо. Страдать нужно, страдать!» Страдание – неотъемлемая часть жизни. Больно, когда видишь в храме искусства фальшь.

– Вас часто обвиняют, что вы заставляете детей страдать на сцене. Хотя в жизни и так столько боли. Что вы отвечаете оппонентам?

– Задача искусства – размягчать сердца людей, чтобы туда легче было войти истине. У меня дети не страдают, а учатся состраданию. Страдания им еще предстоят в жизни, но они уже точно знают, как их можно достойно пройти и за кого в жизни держаться. Просить надо не только исцеления, а сил все перенести. Пусть те, кто меня обвиняют, придут за кулисы. Они увидят, что ребята, отработав спектакль в слезах и соплях, выскакивают со сцены и становятся обычными детьми. Я иногда сам поражаюсь, насколько они легко переходят из одного состояния в другое. Но им уже хорошо известно, что ребятам, похожим на них, бывает очень больно. Ведь боль – это всегда точка прикосновения зла. Чувствовать боль другого – это уже начало борьбы со злом.

– Вы много говорите в спектаклях о любви и самопожертвовании. А как человека можно этому научить?

– Только личным примером. Теория и методика ничему не научит. Помню, как в школе нам читали лекцию: «Как плохо воровать», и тут же учительница тайком выносила из столовой курицу. Мне близки Корчак и Макаренко тем, что они смогли создать среду, в которой детям интересно. Создать среду – это защитить ребенка от взрослого мира. Нынешним летом мне впервые за 14 лет не дали провести лагерь «Ковчег». Если бы вы видели, как рыдали дети на костылях и в инвалидных колясках, когда я сказал, что взрослые дяди и тети наложили запрет на счастье, которого они так ждали.
А ведь ребятам там было хорошо. В «Ковчеге» они духовно росли.

– Вы стояли на Майдане в 2004 году, ходили в палаточный городок сейчас. Зачем это вам?

– Теперь я осознаю, что больше всего в жизни ценил свободу. Я не могу без нее дышать. И в Боге для меня всегда будет свобода. По личному опыту знаю правдивость евангельской истины: «Дух дышит, где хочет». Могу свидетельствовать, что на Майдане 2004 года Он был. Кто это ощутил – всегда будет желать подобного. Поэтому я ищу его, ищу лица, ищу глаза. К счастью, встречаю много достойных людей, в которых жива совесть и которые не боятся говорить правду.
– Харьковчане уже забыли о духовно-воспитательном центре. Расскажите, как это было, и что вы хотели в нем видеть, если бы создавали его сегодня?
– Я очень подорвал свое здоровье, когда содержал центр. Долги, суды, ремонты, педагоги, которых категорически нельзя было допускать к детям, – все прошел. Уникальное было дело, но власть все забирала. Не специально. Просто они не хотели ни во что вникать. Михаил Добкин мне обещал, что как только он станет мэром, будет нам помогать. И что вы думаете? Я в течение года не мог к нему попасть. Поэтому вынужден был отдать помещение – не хотел больше судов. У меня сейчас нет помещения: одна комнатушка для театра на 70 человек! Но главное – нет сил на новый духовно-воспитательный центр. Меня просто потушили.
Я часто задаю работникам культуры один вопрос – что такое культура? Они, как черт ладана, его боятся. 80% моей жизни потрачено не на созидание, а на борьбу с чиновниками. Возможно, поэтому из Харькова уезжают лучшие люди. Почему в Эстонии есть маленький городок Тарту с его знаменитым театром? Во всем мире театры прославляют города, а мы остаемся провинцией. Мы не ценим свои таланты. Сейчас в ряду людей со званиями стыдно стоять. Все решают деньги. Я не могу понять, у кого еще поворачивается язык называть Харьков культурной столицей. У нас хамство на каждом шагу. Маме ребенка, которому мы собираем деньги на юбилейный спектакль, врачи-профессора сказали: «Да что вы все бегаете? Ваш ребенок обречен». И все-таки, несмотря ни на что, я продолжаю оставаться оптимистом.
Беседовал Владимир ЧИСТИЛИН
 
P.S. До свого 61-го Дня народження Василь Євгенович Сидін не дожив.